Приветствия и пожелания долгой жизни благородным Учителям!

Счастлив сей момент, дорогие будзю, в который мы еще живы, и говорить можем, и писать (уж это как водится), и с вящим удовольствием можем поделиться с вами впечатлениями от поездки в Ярославль аккурат на прошлых выходных. Сколь мил моему сердцу стал сей славный город с его Кремлем, Стрелкой, маршрутками и 1-ой Тормозной улицей. Сколь сладостен! И полнится благодарностью мое сердце при воспоминании о добром и уютном додзе, гостеприимных хозяевах, и мудрых наставлениях Виктора Васильевича, и заразительном смехе Андрея Николаевича и, конечно же, неподражаемом самурайском юморе Алексея Германовича… Однако же, ублажив полет души своей литературными изысками, оставим изящный стиль прочим служителям муз, ибо пустопорожняя болтовня, согласно буддийским канонам, хотя серьезным грехом и не считается, но ни к чему хорошему, в любом случае, не приводит…

Одним словом, семинар был шикарнейший. Красиво, просто, эффективно, приятно для тела и, главное, духа. Да, через старания, да, через усталость и боль, но все это мелочи, во-первых, а, во-вторых, всех этих мелочей и в «обычной» жизни хватает. Однако, да простят меня благородные Сенсеи наши, самое главное было не в технике и не в приемах, не в видеофильмах и разговорах. А в ощущениях. В чувствовании. В переживаниях. Не в том, что Учитель показывал, а в том, что Ученик переживал, когда делал то, что Учитель показывал. Факт, действие — это просто факт, просто действие. Не более и не менее. Все остальное делает наше отношение к факту, к случаю, к действию. И для кого-то плевок в лицо — это смертельное оскорбление, а для кого-то — просто влага, попавшая на кожу… Семинар Виктора Васильевича стал для меня отдыхом (!), праздником (!), очередным этапом взросления, незабываемым опытом лишь потому, что таково было состояние моей души на тот момент, лишь потому, что я готов был ощутить и пережить все это в те два дня конца мая года 2004-го от Рождества Христова…

Но не нин-по единым жив человек, а если уж совсем точно, то тренировка продолжалась и тогда, когда собственно занятия заканчивались… Чего только стоит фильм Хацуми-Сенсея о Такамацу-Сенсее. Мне выпала честь его переводить, и хотя английский мой был далек от совершенства, и к концу первого часа фильма язык уже заплетался, а внимание рассеивалось, сводя сам перевод к его смысловому минимуму, ни сколь это не мешало наслаждаться созерцанием искрящегося выражения глаз Хацуми Ёсиаки. Клянусь, не представлял, что настолько он открыт и добр! И уже не имело значения, что этот старый и светлый человек может «семерых одним ударом»… Не в этом суть… Это просто жизнь, увлекательная, странная, опасная, разная, разная и снова непредсказуемо разная, и мы живем, мы выживаем, и не просто так, а с открытым сердцем… Хацуми говорил о многом, но это я увидел, это услышал…

А еще были гениальные фильмы Акиро Куросавы… И неподражаемый Тоширо Мифунэ… И его знаменитое: «Сен-сеееей», когда он передразнивал служку! И некто по совершенно неяпонской (на наш взгляд) и смешной фамилии (или имени?) Курофью. Вот это песня отдельная. Вообще, той ночью в Додзё пред голубым экраном телевизора экскурс в мир японских фамилий был столь внушителен и столь своеобразны были сами фамилии, что не заснувшие зрители хохотали в оскорбительной для японцев манере: японские звукосочетания для русских были как родные! И если Кикуя и Мурото среди прочих действующих лиц можно было вычислить без труда, то вот пресловутого Курофью не видел никто! Хотя все только о нем и говорили! К концу фильма Курофью превратился настолько в мифическую фигуру, что отечественные ниндзя уже слагали о нем легенды и вообще собирались ходатайствовать о принятии Курофью в «Будзинкан»: это ж надо умудриться — сыграть в фильме так, что остальные актеры его видели и знали, а зрители — нет! Правда, уже наутро Алексей Германович, пересмотревший эти фильмы раз по сто каждый, пытался объяснить нам, что, мол, Курофью — «это тот, который один из трех стариков, который появляется потом, когда этот замочил почти всех…», но ясности в этот вопрос, признаться, не внес совершенно. В результате, посвященные в тайну Курофью ниндзя, второй день занятий провели с шуточками по типу: «О, это техника старика Курофью!». Или: «Берегись! Сейчас Курофью появится!»… Существует, конечно, версия, что будто бы утомленные тренировками будзю слабо следили за повествованием и именно потому никакого Курофью не увидели, однако же, это всего лишь одна из версий…

Помимо увлекательного путешествия в мир нин-по, нас ожидало и не менее увлекательное путешествие по самому Ярославлю. Ведомые благопожеланиями того же Алексея Германовича («На Стрелку сходите! Там можно пива попить, получить можно… Гы-гы!»), мы туда и отправились. Не забыв по дороге о местных улицах, рекламах, девушках, МакДоналдсе и прочем, на чем взгляд останавливался… Остановился он и на мосту через Котрасль, и на рыбаках, что стояли под мостом («Как успехи? Виброхвост? Понятно! А колебалка?! А-а-а-а… А вот у нас на Оке…») и, конечно, на Ярославском Кремле! Признаться, не фанат я древнерусской архитектуры, и вот вам еще одно красноречивое свидетельство в пользу утверждения, что всё буквально определяется нашим собственным внутренним состоянием и ничем более: бродить тогда по Кремлю, а потом, сидя на лавочке, растворяться в нежной майской прохладе, журчании птиц, запахах, свойственных единственно только этому последнему месяцу весны и неестественной белизне церквей и башен — величайшим было наслаждением. И такой покой зарождался в сердце, что о смерти уже не помышлялось как о том единственном, что даст кратковременный отдых даже самой безнадежно уставшей и отчаявшейся душе…

Так, с Божьим благословением, добрались и до Волги. Приятно, право слово! Широко, вольно. Казалось, закрой глаза, вслушайся в шум теплохода и плеск волн, вдохни сырость прибрежную полной грудью: море, да и только! Правда, на море этом, судя по всему, кораблей в тот вечер тонуло немыслимо, ибо пустые пивные бутылки, подобно поплавкам, покачиваясь, шли по течению, и были, видимо, в тех бутылках не остатки хмельной пенной жидкости, а послания от терпящих бедствие молодых и старых моряков, и тонули вместе со стеклом зеленым и коричневым их последние надежды, но, страстно желая жить, швыряли они за борт бутылки новые, и так до бесконечности, покуда не уставала рука и не переводилась стеклотара… Но, быть может, все это нам и померещилось, и не было никаких кораблекрушений, моряков и надежд, вот бутылки, правда, были, ну, да что ж, значит и в этом был сокрыт некий смысл, одним небесам лишь ведомый…

На самой уже Стрелке взглянули на Котрасль, что впадал в Волгу, полностью теряя свою обособленность и становясь чем-то большим, нежели был… И пришла мысль: а где граница между реками? Где можно сказать: «Вот заканчивается одна» или «Вот начинается другая»? Невозможно этого сделать! Ибо нет границы. Все в природе плавно, постепенно переходит друг в друга, меняя не только форму, но и содержание, не только количество, но и качество, являя собой чудеснейшую аллегорию всей нашей жизни и нас в ней…

Однако рассказ наш подходит к концу. Для кого-то незаметно, для иных — к огромной радости. Так или иначе, позволь поблагодарить тебя, о великодушный читатель, за потраченное время, ибо нет большего для человека счастья, чем сделать сокровенные зерна души своей достоянием всеобщим: радуемся, когда сеем, радуемся, когда, подобно изголодавшейся земле, получаем семена новые… Радости и света всем Учителям, ученикам (а не одно ли это и то же?), всем, всем, всем! Да воцарятся мир и любовь в ваших (и наших) сердцах, да станет Нин-по дорогой к свету для всех нуждающихся!

  С любовью,
искренне ваш будзю
Алексей С. Харламов,
Калуга.